Я выхожу из номера и при выходе из лифта сталкиваюсь с дядечкой, по всей видимости, исполняющим роль завхоза при отеле. "Bonjours, madame!"- приветствует он меня. "Здравствуйте, мадам",- рассеянно отвечаю я ему, задумавшись над предстоящим маршрутом. "Ой, простите, - тут же исправляюсь я.- Мсье..." "Ничего, мадам, - совершенно не обидевшись, смеется мужчина, - главное-это ваше внимание! Salut!"

С квартирой нам в Париже не повезло - мы жили в 12-м округе -рабочем районе Шарентон (до центра - 20 минут на метро). Отель наш располагался в самом начале rue de Paris (улицы Парижа), хотя сам Paris лишь издалека манил нас контурами Эйфелевой башни и отеля инвалидов. Ближайшему же рассмотрению предлагался поток машин, гудящих и свистящих с широкого проспекта, да ничем не примечательное кладбище Берси. Впрочем, долго расстраиваться по поводу того, что мы будем лишены вида на Сакре-Кер, открывающегося из окон просторных мансард 18 округа (божественный Монмартр) или возможности купить багет на бульваре Сан-Мишель в 7 утра, нам не пришлось - нас ждал Париж! Был, кстати, и положительный момент в нашем не слишком романтическом пристанище (два тесных осныщенных кухне номера, выходящие в длинный темный коридор). В одном номере (с видом на тихий дворик) поселилась Анна с папой, в другом - мы с мамой. В результате муж взял на себя обязанности шеф - повара и нянечки, а нам с мамой достались долгие ночные разговоры да огни большого, очень большого города...

Отель города Мюнстера, в котором остановилась наша скульптурная группа, отличался чистотой и миниатюрностью. Отправив вперед на лифте Анну, восседающую в коляске, мужа и маму, я осталась внизу. Хозяйка отеля мягкой походкой подошла ко мне, обняла за плечи и рассказала, что отель после 23.00 закрывается и нужно зайти в здание с черного входа. "Передайте это своему папе", - добавила она. "Папе? - удивилась я. - Это мой муж". "Ой, простите, - в ее глазах заблестели искорки лукавства, - вы так молоды... Не передавайте ему мою оплошность". Такого изысканного комплимента мне давно не случалось услышать...

Однако мирный Мюнстер, уютный студенческий город, где большая часть населения передвигается на велосипедах, вовсе не располагал к разборкам, военные действия были приостановлены. Анна возрадовалась встрече с хозяевами домашнего отеля - седой улыбчивой пожилой немкой и ее мужем, напоминающим опохмелившегося Санта Клауса. Они были столь радушны, что мой ребенок, видимо, принял их за родных бабушку и дедушку. Она смущенно хихикала и кричала нечто восторженное. Дело было к ночи, и снова Анна оказалась единственным ребенком в этом благословенном городе Европы, где все путешествуют с детьми. Ее одинокая белая шапочка бежала вдоль анфилады торговой галереи, склонялась над пешеходными улицами, изучая булыжники. Ребенок под этой шапочкой уплетал сочные сосиски с кислой капустой возле собора святого Павла, зачарованно повторяя слово "башня". И в самом соборе Анна была единственным малышом, который со всей ответственностью подошел к идущей в нем вечерней мессе. Высокие строгие своды храма были наполнены очень необычной музыкой: это было не религиозное песнопение, не что-то классически церковное, скорее, напоминало бардовскую мелодию - легкую и быструю. Пели две девушки, одна из которых ирала на гитаре. Люди сидели и слушали, кто-то читал библию. Анна подошла к самому краю рукотворного алтаря из тысячи заженных круглых свечей и завороженно стала смотреть на едва уловимый трепет пламени. Было 11 вечера. Она не капризничала. Не требовала горшок или подушку. Ее словно захватила атмосфера храма, это удивительное сочетание мелодии и света, и она, сесредоточенно-серьезно предалась моменту созерцания. Этим же вечером темное мюнстеровское небо видело как мой белоснежный ребенок хлопал в ладоши кем-то забитому голу вместе с местными любителями футбола в одном из улицных баров, как она бросала веточки с мостовой в бурлящий поток очень маленькой живописной речки, как фотографировалась под большим желтым фонарем вместе со своей неуемной маетерью и, как, наконец, легла посреди университетского парка на холодную траву и сказала своим забывшим про нее в оживленной беседе родителям: "God natt!"

Неправдоподобно ровные многополосные дороги Германии, ее маковые поля и пасущиеся на зеленых пастбищах барашки навеяли мысли о второй мировой, о Гитлере и взятии советской армией Берлина. Разговор начался за здравие (мол, как красиво вокруг, как все целесообразно и удобно для человека и как же можно было такую страну победить, равзе что силой) а кончился заупокой-почти скандалом. Выяснилось самое ужасное: мой муж всю свою сознательную жизнь пребывал в уверенности, что главная заслуга в исходе войны принадлежала американцам, что без их помощи в 1944, без их оружия русские никогда бы Гитлера не победили. Сначала мы с мамой пытались переспорить его фактами и аргументами. Затем я, вспомнив дедушку и битву под Сталинградом (когда наших солдат с одной сторны отстреливали немцы, а с другой - свои, русские, если были попытки повернуть назад), вспомнив все это, ударилась в такие слезы, которых сама от себя не ожидала. Какие это чувства во мне взыграли? Любви к Родине? Или просто усталость и легкое дорожное раздражение? А, может, это заговорила во мне внезапно историчекая память, которая сидит в каждом человеке глубоко -на генетичском уровне и в самые неожиданные моменты непредсказуемо и болезненно начинает заявлять о себе. И лишь разводишь руками на парадоксы и курьезы человеческой природы...

Но лица... Женские лица... Где то частое вкрапление ярких датских красавиц, о которых писал мифотворец Вайль? Единственное лицо, на котором отдыхал глаз, было лицо моей белокурой мамы да мое собственное, когда взгляд падал на ту или иную замысловатую витрину. Мы словно оказались в королевстве кривых зеркал, где вокруг нас прогуливались длинные носы, скошенные подбородки, нечистая кожа и нелепые фигуры, оснащенные толстыми задами, короткими ногами и длинными руками. Но вот что удивительно: все эти люди, словно сошедшие со страниц самой зловещей сказки, вовсе не заботятся о том, чтобы уродство скрыть или как-то приукрасить. Наротив. Запад, кажется, начисто отказался от утюга, пропорций в одежде и каких-либо приемлемых сочетаний цветов. Жители большого города интуитивно пришли к наиболее очевидной форме проявления свободы - через внешний вид, ни к чему не обязывающий, ни на что не претендующий, дающий чувствовать себя в толпе одновременно своим и посторонним. Одежда, которая позволяет казаться любым: богатым или бедным, художником или буржуа, мужчиной или женщиной. Я - то, что о себе думаю, а что обо мне думают другие - меня не касается. Если и попадается в толпе миловидное ухоженное лицо женщины, можно на 80 % утверждать, что она- русская.. Европа, заплатившая за свое благополучие лицами, давно пришла к тому, что красота- это товар, источник идей и обогащения. Европа и весь остальной мир за исключением России, где этой самой пшенично-синеглазой красоты, пропорций и женственности так много, что уже и не ценят. Так же как и мозгов, утекающих на запад, как и природных ресурсов, используемых хаотично или вовсе не используемых. И, может, лучше бы было родиться вон той датчанкой с кривым носом и большими зубами, что так заливисто смеется за столиком напротив, запрокидывая птичью голову, не ведая о своем дисбалансе лица и тела, а лишь живя-легко и вольно...

Еще в дороге я себе Копенгаген намечтала, все думая о том, что вот, мол, еду из города Астрид в город Андерсона, из города, где суждено было родиться парящему над шпилями Карлсону в город, где прекрасная Русалочка нашла себе смерть. Неким контрастом света и темноты, воды и камня и представляются в с моем сознании две скандинавские столицы, две мифологии, две писательские судьбы. Красота Копенгагена открывается не сразу. Город не захватывает, несмотря на широкую перспективу реки Ренн, тяжелую загадочную старинность зданий и пешеходных улиц. Радость узнавания вычитанной в путеводителе топографии (вот он - бульвар Андерсона и сам Андерсон, равнодушно взирающий на поток машин; а вот и парк развлечений Тиволи, и пешеходная улица Сторгет) перекликается с легким изумлением, граничащим с разочарованием: почему так темно? почему кругом так мало цветов и вообще цвета? Или все цвета уступают место едва уловимому свету как на черно-белой фотографии? Ведь отчего же тогда царит в атмосфере Копенгагена некая фривольная веселость? Почему извозчики, управляющие двухместной велосипедной коляской, подмигивают тебе и охотно позируют? Отчего звучит живая музыка из низких арок, придающая всему облику этого города настроение расслабленности и свободы? Не иначе как существует невидимый глазу источник энергии, заряжающей мрачные проспекты и тяжелые мосты особой приягательностью.