В свете событий последних дней (тяжелое состояние бабушки и преждевременный отъезд мамы) настроение меланхоличное. Потому мы поспешили поставить точку на карте нашего лета и отправились на дачу к Шеллу - голубоглазому блондину без единого физического изъяна, отцу 6-летнего Понтуса, ласкового мальчика с задумчивыми аквамариновыми глазами. Семейство Шелла представляет собой пантеон шведских Богов, воплощая собой ничем не испорченную чистую и светлую породу викингов. Все четыре брата Эклундов - красавцы как на подбор, аж глаза хочется прищурить. С ямочками на щеках, светлой шевелюрой и сильными узлами мускулистых рук и спин. Жены им под стать: пышущие здоровьем, крепкие, спортивные; их запеченые ровным загаром лица открыто улыбаются белыми зубами. Гвозди бы делать из этих людей... Дача Эклундов (нареченная Дубовым холмом) - целый строительный комплекс, расположенный в сосновом бору на берегу Балтийского моря. У каждого брата - по дому, не считая родительского и домика для гостей. Ни дать ни взять - имение Толстых Ясная Поляна. Маме же эти выкрашенные в коричневую краску сооружения, мужду которыми проложены заросшие травами и затятнутые корянми тропинки, напомнили лагерь труда и отдыха для трудным подростков (в простонародье - пионерский лагерь), в котором мне удосужилось работать лет 12 назад. Я об этих забавных ассоциациях сказала Шеллу, однако мамин довлатовский юмор, как обычно, оценен по достоинству не был: блондин элементарно не знал, что такое "пионерский лагерь" и вообще "пионеры". Пришлось объснить, что это " некто вроде скаутов". Вот они - дети разных народов, люди разных культур. К часам 9 вечера, когда нормальным малышам пора смотреть мультфильм, взрослые только еще начали готовить ужин. Шеф-поваром, как всегда, был мой муж, везде себя чувствующий как дома. Он "гриллил" невероятное количество куриных ног и крыльев и коптил на огрне кукурузу до черноты. Мама моя ощущала себя в этом шведском оазисе нексолько скованно. И хотя ей предлагали выпить вина и взять побольше салата, по сути, никто внимания на нее не обращал, никто не пытался задать ей какой-то вопрос. Гостья из России, приехавшая в семью на один вечер, никоим образом не поколебила уклад семьи. Белозубые викинги продолжали общаться исключительно между собой на предмет итогов футбольного матча. "Я - великий немой!", - вхдохнула мама и пошла спать в свой домик для гостей. Представить подобную ситуацию в России практически невозможно: чтобы иностранного гостя, оказавшегося за общим столом, полностью игнорировать, ведя базар на исключительно на русском... У нас, пожалуй, напротив, переборщили бы с вниманием и радушием. Так я и не смогла понять шведскую тактику: то ли это отсутствие кльтуры коммуникации, то ли специфика шведского этикета?

Эйфелева башня - первый культурный шок маленькой Анны. Вечером она долго не могла засунть, все повторяя новое слово.

Какая же она все-таки высокая!!!

Париж можно любить слепой и часто невзаимной любовью, Стокгольм - любовью благодарной. Стокгольм (пусть и столица) одаривает своей человечностью, солнечные блики залива Мэлларен и зелень ухоженных тихих скверов действует успокаивающе, вселяет веру в глубинный порядок всех вещей. Париж забирает энергию, отшвыривает тебя в пучину человеческого муравейника и указывает, где твое - маленькое - место в иерархии ценностей. И в это же самое мгновение улыбается тебе, озлобленному и усталому, самой очаровательной из своих улыбок, и ты вновь прощаешь городу эгоизм и некоторые несовершенства. В Стокгольме хорошо жить, в Париж - ездить - набираться впечатлений, идей, эмоций, которые станут питать воображение еще много лет. Любовь к Парижу не имеет ни начала, ни конца; голоса и образы этого города будут звучать и жить во мне всегда, где бы я ни была. Это - как некая точка отсчета времени, в котором соперничают человек, меняющийся и стареющий, и вечный город. Город побеждает, и тебе ничего не остается как бросить монету в фонтан возле пирамиды Лувра и понадеяться на возвращение. Лет через 10.

Париж - город одиночек. Или двоих. Парижские улицы становятся даже как-то приветливей, когда ты не обременен коляской и не вооружен фотоаппаратом. Холодный дождь оставил Анну в отеле под присмотром ее папы, а мы с моей мамой отправились на Монмартр. Ветра в Париже столь же перемнчивы как и парижане, не для красоты придумавшие шарфы. Потому к прекрасной Сакре - Кер мы радостно поднимались по крутой лестнице в лучах полуденного солнца. Как хорошо блуждалось нам в узких переулках квартала художников, все норовивших остановить и нарисовать 5-минутную карикатуру; как легко давались все эти коварные спуски и подъемы, которые с малышом воспринимаются как досадное препятствие; как приятно таял во рту нежный цыпленок, галантно поданный быстрым официантом с раздевающим взглядом в "кафе, которое говорит" (Le cafe qui parle). Вдвоем можно сколь угодно долго ловить присутствие Бога под сводами собора Парижской Богоматери и задерживаться на любом живописном перекрестке; заходить в любые бистро и храмы, если пожелает того душа. Вдвоем не страшно потерять дорогу, заплутаться в переплетении бульваров, пропустить станцию метро, возвращаться к тому месту, откуда только что пришел, физически, всем телом впитывать ритм Города, прожить с ним на одном дыхании хотя бы несколько часов. Париж, по сути своей свободный, открывается до конца лишь свободным и праздным людям. Тем, у кого есть время не просто получать общее представление, но видеть детали, из которых и соткан "другой" Париж.

Мне кажется, что история любви, случивашаяся, например, в городе Иваново, проживется и разовьется совсем иначе, будь она перенесена в Париж. Декорации определяют палитру эмоций. Ссора, произошедшая на пересечении бульвара Сан-Мишель и бульвара Сан-Жармен , не причинит такой боли как разборки возле арки двора, выходящего на улицу Дзержинского. Люксембурский сад с его кукольными мизансценами и шахматными играми под сенью тополей смягчит удар расставания; рана затянется быстрее в огнях большого города. Поцелуй на террасе башни Монпарнасс значим своими коннотациями: расстилающийся перед влюбленными Париж становится не просто свидетелем, но участником интриги. Поцелуй в ивановском парке развлечений самоценен сам по себе; он обладает огромной важностью вне зависимости от контекста - места или времени года. Поверхностность чувств, растворенных в чашке экспрессо - цена за твою сопричастность парижскому ритму, единственный пропускной билет в холодное сердце столицы мира.

Париж- город необыкновенно фотогеничный. Его песочно-бежевая гамма в сочетании с зелеными парками и пестрыми вкраплениями кафе на фотографиях и в кино смотрится безупречно. Картинка свободна от душной атмосферы суетливой отчужденности, привносящей в ощущение живого Парижа стресс. Кадр из фильма, воспринятый через призму собственной мифологии - плод воображения и чтения, оставляет вкус приключения, непережитой истории любви. Реальная прогулка по городу часто несет самые противоречивые эмоции, некое обманутое ожидание несостоявшегося праздника. Но в то же время этот настоящий, человеческий, из плоти и крови Париж начинаешь любить сильнее, чем тот самый миф, который ты когда-то намечтал, читая Саган и Хэмингуэя. И площадь Стравинского с ее безумными фокусниками, и улица Розье- место встречи всех парижских гомосексуалистов, нежно прикуривающих друг у друга сигареты у дверей бесчисленных пабов, и навязчивые темнокожие продавцы блестящих эйфелевых башен, и монмартровские художники-шулеры - все это образы другого - всеобъемлющего - Парижа. Непредсказуемого. Грешного. Трагичного.

Наше семейство представляло собой очень пестрое смешение - языковое, возрастное, эмоциональное. С мамой я изъяснялась на русском, с мужем - на шведском, с французами (большей частью-персоналом) - на французском, с Анной- на всех доступных и возможных языках. При этом муж вставлял какие-то никому не понятные фразы на английском, подчеркивая свою чужеродность Его Величеству Парижу. Впрочем, этот Город всех перемалывает и ничему не удивляется. Наша глубинная разность не помешала нам, впрочем, совершить совместную вылазку в заветное для всех русских место - кладбище, что в Сен - Женевьев де Буа. Там мы дружно искали могилу Бунина, минуя все остальные, в которых лежат не менее значимые личности. Мне это кладбищенское блуждание напомнило вдруг пробежку по Лувру в поисках Моны Лизы. И, пожалуй, граф Шереметьев вполне мог бы, усмехнувшись, сказать, подобно тому симпатичному смотрителю: "Мадам, зачем вам Бунин? Вы нашли меня!" Муж мой шел впереди - быстрым уверенным шагом, никуда не сворачивая, следуя плану. В своей майке Эрикссон, белых кроссовках, со спортивной сумкой, в которой болтался фотоаппарт, он выглядел как очень активный американский турист, забежавший в продовольственный магазин в поисках свежего багета. На минуту он приостановился и спросил: "Как звовут того парня, которого мы ищем?" "Бунин, - ответила я. - Он бы великим русским писателем". "Нам, кажется, туда!", - сказал Винни Пух и снова широко зашагал, пересекая "неинтересные" могилы. Анна, поиграв с цветами на могиле Нуреева, прополов сорняки на могиле Серебряковой, к парню Бунину идти отказалась, занявшись зонтиком. После того, как строгая бунинская могила, наконец-то, была найдена, мама долго и вдумчиво, приложа руку к груди, ходила и читала имена похороненных русских, вздыхая о былом величии России. Муж мой, между тем, присел на лавочку и задумался. Живее всех живых, он искренне признался, что рад за мою маму (пусть она ходит здесь хоть весь день, он понимает ее глубокие чувства), но и сам он не жалеет о посещении Сан - Женевьев де Буа. Краем глаза при подъезде к кладбищу, он узрел отличный супермаркет, где можно недорого и хорошо затариться на вечер. "Я приготовлю отличную рыбу", - мечтательно произнес он, глядя куда-то вдаль, поверх кладбищенских аллей.