Всю последнюю неделю жила в лабиринтах Пола Остера. Взвалила на себя казавшийся непосильным груз: оппонировать магистерскую работу, написанную человеком, мало того, что одержимым литературой да к тому же претендующим на докторантуру. Опус на 88 страницах представлял собой коктейль из Жерара Женетта, Жиля Делеза, Музиля, Данте, Вергилия, Кафки, По, Берхеса, Монтеня, Кэррола и самого виновника торжества- Остера. Мне пришлось переработать хаотичные массивы мыслей, упакованные в сложные шведские конструкции и разбавленные цитатами на английском, французском, испанском и немецком языках... И я это сделала! Целую неделю я бродила в  лабиринтах чужих, порой представляющихся шизофреническими, идей, но я нашла выход. В течение 40 минут  вещала почтенной академической публике про плюсы (блестящие, что характерно для безумцев выводы) и минутсы (отсутствие логики и бесконченые повторы) работы. Молодой человек, 30-летнй автор прилежно записывал замечания, и, уверенный в своей гениальности, покорно соглашался с критикой. Жизнь - это вызов самой себе. Ты набираешь в грудь воздуха, выдыхаешь и говоришь: "Вперед, девочка, ты справишься. Ты стучишься в нужную дверь..." И дверь, о, чудо, открывается. И перед тобой-новый зеркальный лабиринт будущего и твоя задача-попасть в центр лабиринта, где тебя дожидается твое- подлинное, целостное "я"...

Про Южный холм и теплый октябрь...

Начало октября словно конец августа: золотые солнечные дни, влажные теплые вечера... Мы с Анной, подобно ежику с междвежонком, ходим считать звезды да бросать хлеб в темную гладь озера.
Муж мой все-таки улетел в Дубаи как и планировал - 1 октября. Две последние недели мы провели под знаком проводов и "отвальных".
Третий раз я прошла заветным маршрутом по следам Лизбет Саландер, увлекая за собой 20 друзей, собравшихся сказать моему мужу "Adjö!" Веселою гурьбой шли мы по вымощенным булыжниками тропам любимого Южного холма... Когда я, остановившись на мосту, открывающем начало Lundagatan,  рассказала, что автор знаменитого детектива Стиг Ларсон и его гражданская жена Ева вынуждены были прятаться за опущенными жалюзями (опасаясь мести своих злейших врагов-правых экстремистов), Тони,  красивый необразованный пожилой ребенок, фыркнул: подумал, что речь идет о чем-то неприличном. Всей компанией сделали остановку в маленьком ресторанчике на площади Марии, там, где Стиг Ларсон любил сиживать с кофе и вечной сигаретой...
Некрасивый Йорген (с зачесанными назад волосами и небрежно накинутом на плечи свитере поверх отглаженной рубашки, истинный денди) признался, что книжки не читал и по этому маршруту никогда не ходил. Родившийся в Стокгольме, он предпочитает гулять по Östermalm. Это такой фешенебельный район, где расположены самые дрогие бутики и  где в клубы по российской традиции пускают через face - контроль.  Не нравится твой face - good buy, ты не вписываешься в стиль квартала. Бытует даже такое выражение: парень с Östermalm, который выглядит, ну примерно как Йорген (зализанная причесочка, свободный ворот светлой рубашки, легкие цветные кеды)... Одинокий Йорген совершает длинные воскресные прогулки: от своей работы (старинное здание банка Nordea) до дома - через красивый парк возле городской библиотеки. Нет, на Южный холм он не ходит, вообще ограничивается своим районом. "Ты не любишь риска? Опасаешься непредсказуемости?" - спрашиваю я его. Риск он любит, но не в этих вопросах. "В чем же тогда? В работе?" Его работа не предполагает риска, а лишь четкую структуру. Йорген затрудняется ответить, в чем заключается его склонность к риску. В отношениях с женщинами он не терпит игры, в шахматах ведет "честную" линию, а экстремальным видам спорта предпочитает занятия по русской истории и финскому языку. Он благодарен мне за "приключение" - брожение по "опасному", "красному" Söder(у), где сталкиваются самые разые типы людей и сословий, где можно найти все: от фешенебельных ресторанов до дешевых пиццерий.
Забавно: ярославская девочка, едва научившаяся складывать шведские слова в предложения, открыл Йоргену глаза на город. Он, оказывается, по-новому увиел Стокгольм... Stockholm que j`aime...

Тот удивительный вечер, пропитаный любовью к городу, друг к другу, позади. Впереди-лишь осенний листопад да гроздь красных ягод в зеленом ведерке...

Сентябрь выдался ясным. В один из этих быстротечных солнечных дней ходили с девушкой Аленой на "открытые часы" в Драматический театр: облаченные в кроссовки и джинсы актеры прямо с текстом в руках показывали кусочки репетиций из спектаклей, премьеры которых состоятся осенью. Несмотря на чудовищный вид, играли блестяще, не халтурили. Одна из пьес рассказывала о двух типах шведской молодежи: одни, критикуя порядок, бунтуют против системы; другие - золотые мальчики и девочки - всем довольны и время посвящают дискотекам и наркотикам. У меня впереди был целый день, и я, провожая Алену до ее квартиры на Östermalm, спросила - против чего бунтует та, первая, группа молодежи. Ведь общество, в котором мы живем, кажется, функционирует безупречно. Мудрая Алена, прожившая в Швеци лет 10, сказала, что без оппозиции нет развития. Те же иммигранты (не беженцы из Казасхстана, а образованные "приличные" люди) как бы ни бились, все равно находятся в некоей изоляции. Дискриминация все же есть, хотя и скрытая, замаскированная милыми улыбками. Человек, пришедший из другой культуры, на протяжении многих лет находится в напряжении. Язык выдает его, и, таким образом, он ощущает чужеродность. Его представления о том, как люди должны общаться друг с другом, как должны выстраиваться отношения мужчины и женщины, мешают ему вписаться в общество гармонично, тем более, это общество полюбить. То, что здесь чисто и порядок, не показатель того, что все хорошо... И сколько же это должно пройти лет, чтобы, заходя в магазин или кафе, ты  перестал чувствовать, что между тобой и окружающими людьми - тонкая -тонкая, прозрачная, едва ощутимая, но все же - стена, и ты - словно под хрустальным колпаком, кажущимся хрупким, но на поруку- непробиваемым...

Про шмелей и бабочек.

Родителей "бабочек" и "шмелей" - двух младших групп детского сада - посадили на высокие детские стульчики вокруг длинного стола, на котором романтично теплились несколько свечей. Позже электрический свет все же включили и, столпившиеся у входа воспитательницы, в очередной раз представились, назвав свое имя.Каждый родитель получил листочек с расписанием, где между 9.30 и 10.00 скромно значилось- мероприятия. Из кучки воспитателей вышла то ли кореянка, то ли таитянка и невнятным шведским языком рассказала, что каждый понедельник дети радуются так называемой "музыкальной минутке": они садятся в большой полукруг и распевают песни под гитару. Чем дети заняты все остальное время понедельника, а также вторника, среды, четверга и пятницы - осталось неясным. Последовала, правда, веселая информация, что "малыши активно работают над проектом": ходят в лес и копают червей. Родители сидели, внимали и, как в шведском обществе водится, вопросов не задавали. Мне, по привычке, больше всех было надо, потому я не выдержала и все же спросила - в чем суть проекта и каков будет его результат? На что я получила несколько осуждающих (или любопытных) родительских взглядов (мол, сутетится иностранка не по делу) и простой ответ: дети слишком малы, чтобы был какой-то результат, по крайней мере, словесный. Скорее всего, будет много картинок. Но вот картинок-чего? Откопанных червей? Или? Мне неудобно было допытываться, поскольку никто дискуссию не поддержал. Я уж было решила успокоиться и попридержать язык, но, когда услышала столь любимое шведами: дети у нас сами решают что делать, то снова полезла вперед с вопросом: "Как мой двухлетний ребенок способен спланировать целый день?" Русскоговорящая Гульвира немного обиженно отреагировала: "Мы же видим, что им интересно. Пробуем разные активитеты..." (игры то есть) "А какие, какие активитеты?" - не унималась я. "У вас же это в расписании стоит", - отослала меня таитянка к листочку. "Но тут ведь не написано, что дети делают: рисуют, танцуют лепят?". "Писать мы их, в любом случае, не учим", - иронично отозвалась розовощекая Сив. Я замолчала. Один папа робко спросил, почему, когда он приходит забирать ребенка, так сложно его найти. Нет, это не так. Именно его дочь всегда можно найти в определенном месте, никто из детей не болтается без дела. Еще вопросы? "Массируют ли они друг друга?"- подала голос одна из мам (я представила Анну, массируюющую, например, мальчика Леви... Картинка показалась мне неправоподобной). Да, массажем они увлекаются. На этом собрание закончилось и рдителям предложили "потусоваться" вокруг компьютера, где были засняты некоторые кадры из детского житья-бытья (кстати, моя идею, которую я высказала на одной из так называемых "развивающих бесед"). Я увидела моего ребенка, сидящего в кругу других малышей: она периодически поднимала руки, хлопала в ладоши и казалась счастливой. "Анне очень нравится музыкальная минутка", - гордо прокомментировала Сив. Я в этом не сомневаюсь... Все родители тоже казались довольными. На их фоне я выглядела некой выскочкой, притащившей свои устарелые стереотипы воспитания и новую среду: свободную и простую, где дети без устали копают червей в лесу и каждый понедельник поют о любви к макаронам. "Зато экология хорошая", - подумала я, идя домой и вдыхая тонкие свежие ароматы осени. С каждым днем убывающего сентября...

Детский сад "Полянка"

С языком, однако, не все так радужно: на днях забирает наш папа дочурку из детского сада, а большая и добрая воспитатеьница Сив (не семи пядей во лбу, но золотое сердце) выдает ему, что, мол, маловато говорит ребенок. Сидит, например, себе на горшочке и сидит и никаких словесных сигналов не подает, что дело-то свое сделал. Или на вопрос о том, чем она хочет есть макароны - ложкой или вилкой - Анна предпочитает отмалчиваться, загадочно (или глуповато) улыбаясь. Вот и получи фашист гранату. Дома полным ходом идет "словесное воспитание": книжки, мультики, бесконечные комменатрии любой эмоции и действия (до хрипоты в горле), а малыш, выходя в социум, рот на замок и -молчок. Хотя, отмечает благосклонно Сив, Анна всегда в хорошем расположении духа, охотно спит, обед съедает до крошки, любит "копать в лесу червей" и прыгать по лужам. Нормальный свободный ребенок в свободной стране. Со здоровой нервной системой и не загруженной лишней информацией психикой. Чего же лучше?

Просто Анна...

Анна кладет в рот кусочек мяса, а потом с презрительной миной вынимает его обратно и протягивает мне обмусоленные непрожеванные остатки: на, дорогая мамочка, отведай. "Разве ты не хочешь кушать? Мясо очень мягкое! Почему ты не ешь?" - возмущаюсь я. "Не gott", - отчеканивает мой ребенок. "Бины"... Что означает: не вкусно, давай, гони блины. "Бины" с "еньем" (вареньем) лучше всего идут с маито (финское "молоко")... Капелька "маито" падает на ночную рубашку: мой ребенок тут же обнажает круглый животик: "сими", - приказвает она и продолжает наворачивать бины в голом виде. Когда приходит время одеваться, Анна несется к шкафу впереди меня, чтобы из стопки с одеждой вырвать нужное "плятье". Когда я ей даю синий сарафан вместо любимого платья с изображением маленкой Мю из долины Мумми, Анна бросается в слезы, горестно сокрушаясь: "Lilla Mu, lilla Mu!" Вся утренняя процедура - почистить зубы, принять два лекарства от кашля - "вкусное" и "невкусное", расчесать три волосины, накрасить ногти ярким красным лаком (!) - сопровождается комментарием, состоящим из обрывков русских слов: "убы", "кафлюю", "олосы", "окти"... Затем в прихожей наступает черед шведских слов: mössa(шапочка), skor (ботинки), bil (машина, на котрой папа отвезет в сад). Почему фаворитами в русском языке стали "платье" и "волосы", а в шведском - "шапка" и "машина" - никто сказать не может. О критериях отбора можно только догадываться: короткое "bil" легче произнести, чем длинное машина" и, наоборот, емкое "платье" проще ложится на язык, чем замысловатое "klänningen". Факт остается фактом: ребенок создает свой русско-шведско-финский язык, котоый понятен лишь мне, остальные члены семьи обращаются ко мне за переводом, а сама Анна и не думает по этому поводу заморачиваться. Если папа вдруг нарочь забыл, что такое "бины", то она быстро и ловко выдает ему, непонятливому, перевод - "plättorna". Слово-то, оказывается, где-то сидит в подсознании, но неохота его произносить. Анна носит в своей маленькой голове материал для целого словаря. Материал, постепенно обретающий структуру. Удивительно то, что ребенок выстраивает речь по законам двух языков, законам разным и в чем-то даже полярным. Дети-языковые гении, маленькие обезьянки, не боящиеся ошибок. Они и не ведают, что можно сказать не так, уверенные в своей абсолютной правильности. Они безошибочно имитируют интонацию, переходя с одного языка на другой, словно переключают скорости...

Анна Каренина

Зрители еще рассаживались по местам, а немного придурковатй Левин, вооруженный спортивным рюкзаком, уж стаскивал потертые кроссовки и надевал коньки. Сидел он на одной из ступеней огромной ядовито-голубой лестницы, по которой впоследствии неуклюже карабкались все исполнители: и долговязая Долли в своей мини-юбке и леопардовых ботинках на высоченном каблуке, и утомительно экспрессивная рыжеволосая Китти в узких джинсах и майке с большим Микки Маусом, и сама Она- Анна Каренина - сначала в гламурном черном платьице, потом (перед тем как кинуться под поезд) - в лифчике без бретелек и шелковом подъюбнике. Холодно становилось при виде на эту бедную женщину, которая в мороз (что явственно вытекало из монолога) бегает в чем мать родила. Условность, граничащая с фарсом. Я не ортодокс. Я понимаю, что свитер, быстрым движением руки засунутый в колготки, символизирует беременность, а выброшенный из-под платья скомканный свитер - мертворожденного младенца. Зная и любя текст, нетрудно дорисовать в воображении розовое платье микки-маусной Китти или роковую метель на станции, но все же... Невольно режут слух неистовые вопли аристократичного Стивы, по воле случая или режиссера облаченного в кроссовки, или уж совсем не веришь истерчному крику Левина, обращенному к обожаемой Китти: "Вы не можете меня любить!" Нет, что-то подобное, конечно, "реальный" Левин говорил, но уж точно не орал так, что слышно было в соседнем поместье. Культура не позволяла. Но классика ведь дожна жить, находить отражение в современности, отклики в сердцах сегодняшенго зрителя! Потому, наверное, Анна и Вронский - без всякой символики и затемнений - долго и смачно совокупляются на одной и зеленых лестниц. Вронский на глазах у изумленной (или-ко всему привыкшей?) публики роняет свои джинсы на пол, оголяя крепкий зад в серых трусах. Анна с готовностью задирает юбку. А то вдруг не будет понятно- откуда ребенок? Или что страсть на самом деле была?
Только вот странным кажется - почему же все -таки Анна променяла приятного бородатого мужчину в тельняжке ("старик" Каренин) на безликого куцего офицера, не снимающего темных очков. "Каренин" явно сильнее, деловитее и -эмоциональнее... Он, задумывая убийство Вронского, вскользь упоминает возможность "пробить некоторые варианы по интерненту". Каренин ходит по сцене, этакий мрачный бард, которого взбесившаяся жена разлюбила за мифические оттпыренные уши. Да еще бросила 9-летнего мальчика, которого играет тот же самый неформальный старик Каренин. Стоит только снять пиджак, немного робко потянуть тельняжку вниз, боязливо оглядеться и - образ готов. Одним движением руки бородатый ревнивец превращается в ребенка, правда, тоже бородатого, но надо не забывать о сценической условности. Но как бы ни комично эта трансформация смотрелась, исполнителю за роль Сережи надо поставить высший балл. А вот Каренина он не потянул. Или не понял - холодного, самолюбивого и честолюбивого министра, следующего условностям и принципу "как должно". Мало произнести текст, стоя на зеленой лестнице, нужно оказаться внутри этого текста, стать текстом, иначе актер, взявший на себя смелость играть Толстого, попадает в ловушку собственных интерпретаций - не только противоречащих смыслу романа, но идущих вразрез с логикой самой реальности.
Впрочем, свекровь моя, милейшая Мариетта, осталась довольна. Она, поняв, что все это-"сплошной модерн", не слишком волновалась насчет искалеченного классика. Ей понравлось пить кофе в антракте, говорить о чем-то светском и чувствовать себя дамой, вышедшей в театр...